Случайная встреча

   Сотый этаж башни «Федерация» встретил утро стерильной тишиной. За панорамными окнами Москва лежала под низким январским небом — серая, плоская, будто нарисованная одним мазком. Воланд Эдуардович стоял у окна, держа в руке планшет с двумя досье. На экране мигали графики активности, геолокационные карты, таблицы с цифрами охватов.
    — Оба объекта достигли пиковой формы, — доложил Воронов, листая презентацию на большом экране. — Теофил де Монфор, псевдоним «Путник»: восемьсот сорок семь тысяч подписчиков, средняя вовлеченность четырнадцать процентов, что в девять раз выше среднего по сегменту. Гийом Ренар, позывной «Георгий»: полный доступ к инструментам репутационного контроля, пять успешных кампаний за месяц, эффективность дискредитации девяносто два процента.
    Воланд кивнул, не отрываясь от окна.
    — Азеф, покажите карту пересечений.
    На экране появилась карта Москвы, испещренная красными и синими точками. Красные — перемещения Теофила, синие — Гийома. Точки кружили по городу, не пересекаясь, но в одном месте плотность обоих цветов создавала фиолетовое пятно.
    — Китай-город, — произнес Азеф негромко. — Оба объекта регулярно бывают в этом районе. Теофил — встречи с подписчиками, Гийом — рабочие ланчи с клиентами. Никольская улица. Кафе «Кофемания».
    — Публичное место, — заметил Воронов с усмешкой. — Нейтральная территория. Идеально для случайности.
    Воланд повернулся к команде. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — редкая эмоция для человека, видевшего слишком много.
    — Запускаем протокол «Встреча». Но изящно. Никакого форсирования. Пусть выглядит как стечение обстоятельств. — Он прошелся вдоль стола, где лежали распечатанные досье. — Теофилу отправляем сообщение от бота-подписчика. Просьба о личной встрече — есть то, что можно сказать только при встрече. Время — четырнадцать ноль-ноль, завтра. Гийому даем задание от «Контекст Консалтинг»: полевое наблюдение за целевой аудиторией духовных блогов. Место то же, время то же. Якобы для составления портрета читателей.
    — Столкновение в очереди за кофе, — Воронов хмыкнул. — Классика жанра.
    — Именно, — Воланд вернулся к окну. — Цель эксперимента: проверить, что произойдет, когда фанатик абсолютной истины встретится лицом к лицу с фанатиком абсолютного контроля. Ставки просты. Если Теофил дрогнет — проект закрывается. Если устоит… — он помолчал, глядя на город, — эксперимент выходит на новый уровень.
    Борис Семенович что-то записал в своей кожаной папке, перевязанной тесьмой.
    — Амортизация убеждений, — пробормотал он. — Проверка на износ идеи в условиях прямого контакта с антитезой.
    — Можно и так сказать, — согласился Воланд. — Азеф, обеспечьте техническую сторону. Боты, геолокация, подтверждения встреч. Все должно выглядеть органично.
    — Будет сделано.
    Воланд снова посмотрел на досье — два лица, два имени и семь веков между их прошлым и этим городом, готовым стать ареной.
    — Завтра узнаем, может ли истина выжить в диалоге с тем, кто умеет ее душить.
   
    Никольская улица в два часа дня жила своей обычной жизнью: туристы с селфи-палками, офисные работники на обеденном перерыве, уличные музыканты, торговцы сувенирами. Кафе «Кофемания» стояло в самом центре этого потока — большие окна, светлый интерьер, запах свежемолотого кофе и тихий гул разговоров.
    Теофил вошел ровно в два. Он уже привык к ритму города, к его шуму и толкотне, но все равно чувствовал себя здесь чужим — слишком медленным, слишком внимательным, слишком заметным в своей неспешности. Он огляделся: почти все столики были заняты. Прошел к окну, сел за маленький столик на двоих, положил телефон на столешницу экраном вверх и стал ждать.
    Подписчик, написавший ему вчера вечером, представился Алексеем. Сообщение было коротким, но искренним: «Мне нужно поговорить с вами лично. Вопрос, который нельзя задать в переписке. Прошу вас». Теофил согласился — он всегда соглашался, когда чувствовал, что человеку действительно нужна помощь.
    Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.
    Теофил открыл Telegram, посмотрел на последнее сообщение Алексея: «Буду ровно в два». Написал: «Я на месте. Вы где?» Сообщение ушло, но осталось непрочитанным.
    Он вздохнул, положил телефон обратно и посмотрел в окно. За стеклом шла обычная московская жизнь — люди спешили, не глядя друг на друга, каждый в своем ритме, в своем мире. Теофил подумал, что в XIII веке люди тоже спешили, но иначе — медленнее, с другими заботами. Здесь же все двигались так, будто за ними гналась невидимая погоня.
    В этот момент дверь кафе открылась, впустив холодный воздух и нового посетителя.
    Гийом вошел спокойно, без спешки. На нем было темно-серое пальто, под пальто — строгий костюм, в руке — кожаная папка с ноутбуком. Он выглядел как типичный московский офисный работник: собранный, уверенный, слегка уставший. Подошел к стойке, заказал американо, оглядел зал. Почти все места заняты. Его взгляд скользнул по столикам и остановился на свободном месте напротив человека у окна.
    Гийом подошел.
    — Извините, можно присесть? Все занято.
    Теофил поднял глаза. На мгновение что-то кольнуло в груди — странное, необъяснимое чувство, будто он видел это лицо раньше. Но нет, конечно нет. Просто усталость.
    — Конечно, — кивнул он.
    Гийом сел, достал ноутбук, открыл его и уткнулся в экран. Теофил вернулся к телефону, пролистывая комментарии под последним постом. Несколько минут они сидели молча, каждый за своим делом. В кафе играла тихая музыка, звенели чашки, журчали разговоры.
    Официантка принесла заказы — поставила перед Теофилом капучино, перед Гийомом — американо. Теофил посмотрел на свою чашку, нахмурился.
    — Простите, я заказывал американо, — сказал он тихо.
    Официантка смутилась.
    — Ой, извините, сейчас исправлю…
    — Не нужно, — Гийом поднял руку, улыбнулся. — Возьмите мой. Я как раз американо заказывал. Так даже удобнее.
    Теофил посмотрел на него с благодарностью.
    — Спасибо. Очень любезно с вашей стороны.
    — Не за что, — Гийом пожал плечами. — Бывает. Здесь вечно путают заказы в час пик.
    Пауза. Теофил сделал глоток из чужой чашки. Гийом вернулся к ноутбуку. Но через минуту он снова поднял глаза, будто вспомнив что-то.
    — Вы часто здесь бываете?
    — Иногда, — ответил Теофил осторожно. — Удобное место. Тихо, несмотря на людей.
    — Согласен. Я тут рядом работаю, захожу обычно после обеда. — Гийом сделал паузу, изучая собеседника взглядом. — Вы не местный, верно? Акцент какой-то… необычный.
    Теофил напрягся, но лицо сохранило спокойствие.
    — Да, я… из другого города. Недавно в Москве.
    — Понятно, — Гийом кивнул, будто потерял интерес, и снова уткнулся в экран.
    Еще минута тишины. Теофил проверил телефон — Алексей так и не ответил. Странно. Он убрал телефон в карман и собрался уходить, когда Гийом снова заговорил, на этот раз с легкой ноткой удивления в голосе:
    — Простите, я случайно заметил ваш экран, когда официантка подходила. Вы… вы случайно не «Путник»?
    Теофил замер. Его сердце пропустило удар.
    — Что?
    Гийом улыбнулся, уже не сдерживая интереса.
    — Telegram-канал. «Путник». Я видел интерфейс на вашем телефоне. Или ошибаюсь?
    Теофил медленно выдохнул. В его голове пронеслась мысль: уходить или остаться?
    — Да, — сказал он наконец. — Это я.
    Лицо Гийома озарилось неподдельным энтузиазмом.
    — Невероятно! Я читал ваш пост про мораль. «Диагноз морали», кажется? Впечатляет. Очень… глубоко. Редко встретишь такое в интернете.
    — Спасибо, — Теофил произнес это сухо, но внутри что-то сжалось. Что-то не так. Слишком случайно.
    Гийом закрыл ноутбук, убрал его в сторону и подался вперед, как человек, готовый к настоящему разговору.
    — Георгий, — представился он, протягивая руку.
    — Теофил, — пожимая его руку, он почувствовал излишне сильную крепость хватки.
    — Я аналитик, — продолжил Гийом. — Работаю с данными, трендами, социальными настроениями. Ваш канал попал в мою выборку несколько недель назад. Интересный феномен: высокая вовлеченность при отсутствии привычных маркетинговых приемов. Никакого хайпа, никаких кликбейтов. Просто… искренность.
    — Я не знаю, что такое «кликбейты», — признался Теофил.
    Гийом усмехнулся.
    — Тем лучше. Значит, вы не играете в игры, в которые играют все остальные. — Он сделал паузу, взял чашку, отпил. — Скажите, вы действительно верите в то, что пишете? Или это просто… позиция? Образ?
    Теофил почувствовал, как в его груди что-то сжалось сильнее.
    — Я не понимаю вопроса. Как можно писать то, во что не веришь?
    — О, очень просто, — Гийом рассмеялся коротко. — Весь интернет построен на этом принципе. Люди пишут то, что хотят услышать другие. Они продают иллюзии. Вы же… вы пишете что-то другое. Как будто вы действительно считаете, что слова имеют значение.
    — А разве не имеют?
    Гийом посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах промелькнуло что-то холодное, почти хищное.
    — Слова имеют значение, если их кто-то слушает. А если нет? Если они растворяются в шуме? Тогда это просто… звук. Вибрация воздуха.
    Теофил не ответил сразу. Он смотрел в лицо собеседника и чувствовал нарастающее напряжение — будто между ними протянулась невидимая нить, готовая натянуться до предела.
    — Я пишу не для того, чтобы меня услышали, — сказал он медленно. — Я пишу потому, что молчать — значит предавать то, что знаешь.
    — Благородно, — кивнул Гийом. — Но наивно. Мир держится не на истине, Теофил. Он держится на компромиссах. На договоренностях. На том, что люди соглашаются не говорить вслух определенные вещи, чтобы система продолжала работать.
    — Значит, система построена на лжи.
    — Система построена на выживании, — поправил Гийом. — А выживание требует гибкости. Истина… истина слишком жесткая. Она ломает людей.
    Теофил сжал чашку в руках.
    — Или освобождает их.
    — Освобождает? — Гийом усмехнулся. — Посмотрите на своих подписчиков. Восемьсот тысяч человек. Они читают ваши слова, ставят лайки, пишут комментарии. Но что изменилось в их жизни? Они по-прежнему ходят на работу, которую ненавидят. По-прежнему живут в системе, которую вы критикуете. Вы дали им иллюзию свободы, но не саму свободу. Разве это не та же ложь?
    Теофил почувствовал, как слова Гийома впиваются в него, как острые крючки. Он хотел ответить, но не мог найти слов. Потому что в этих словах была доля правды — горькой, неприятной, но правды.
    — Я не обещаю им свободу, — сказал он наконец. — Я только показываю, где находятся их цепи.
    — А дальше что? Они должны сами их снять? — Гийом покачал головой. — Большинство из них даже не захочет. Потому что цепи — это комфорт. Это предсказуемость. Это безопасность. Вы предлагаете им боль осознания. А они хотят анестезии.
    — И вы даете им эту анестезию?
    Гийом не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.
    — Я помогаю системе работать эффективно. Убираю помехи. Сглаживаю острые углы. Делаю так, чтобы люди не задавали лишних вопросов. — Он помолчал. — Знаете, в чем разница между нами? Вы верите, что люди хотят правды. Я знаю, что они хотят спокойствия. И я даю им это.
    Теофил почувствовал, как в горле встает комок. Этот человек… этот человек говорил так, будто знал его. Знал его изнутри. Знал его слабости.
    — Скажите мне, Теофил, — продолжил Гийом тише, почти доверительно. — Сколько людей пострадали из-за вашей правды? Сколько потеряли работу, потому что начали задавать неудобные вопросы? Сколько поссорились с семьями, потому что больше не могли молчать? Вы даете им оружие, но не учите, как им пользоваться. А потом они ранят себя и других.
    — Я не заставляю их ничего делать, — возразил Теофил, но голос его дрогнул. — Я только говорю то, что вижу.
    — Но вы не видите последствий. Вы не несете ответственности за то, что происходит после того, как ваши слова попадают в чужие головы. Вы просто бросаете камни в воду и уходите, не глядя на круги.
    Теофил сжал кулаки под столом. Он чувствовал, как гнев поднимается в груди, но одновременно — и сомнение. Ужасное, ядовитое сомнение.
    — Значит, по-вашему, лучше молчать? Лучше притворяться, что все в порядке?
    — Лучше понимать, что мир сложнее ваших моральных абсолютов, — ответил Гийом спокойно. — Лучше признать, что иногда ложь милосерднее правды. Что иногда контроль нужен, чтобы люди не разорвали друг друга на части. Вы говорите о свободе, но свобода — это хаос. А хаос пожирает слабых первыми.
    — Значит, вы за то, чтобы держать людей в клетках?
    — Я за то, чтобы клетки были удобными, — улыбнулся Гийом. — И чтобы люди не знали, что они в клетках. Потому что как только они узнают… начинается страдание. Зачем причинять страдание тем, кто может жить спокойно?
    Теофил посмотрел ему в глаза. И в этот момент что-то щелкнуло в его памяти — далекое, почти забытое. Эти слова. Эта логика. Он слышал это раньше. Давно. Очень давно.
    — Вы… — начал он, но осекся.
    Гийом наклонился вперед, его голос стал тише, почти интимным.
    — Вы хотите что-то спросить?
    Теофил молчал. Его сердце билось быстрее. В голове мелькали обрывки воспоминаний — каменная камера, холодный пол, голос, спокойный и методичный голос, задающий вопросы, разбирающий убеждения на части, как механизм.
    — Скажите, Теофил, — Гийом произнес его имя медленно, смакуя каждый слог. — Вы действительно думаете, что ваша правда стоит того, чтобы за нее умереть?
    — Да, — ответил Теофил твердо.
    — А стоит ли она того, чтобы за нее умерли другие?
    Теофил замер. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и острый.
    — Я никого не прошу умирать за мои слова.
    — Но они умрут. Рано или поздно. Потому что система не любит тех, кто задает вопросы. Она их давит. Медленно, методично, незаметно. И вы это знаете. — Гийом откинулся назад, его лицо стало холодным. — Знаете, что самое смешное? Вы критикуете систему, но именно она дала вам платформу. Без интернета, без алгоритмов, без всей этой цифровой инфраструктуры вас бы никто не услышал. Вы паразитируете на том, что отрицаете.
    — Я использую инструменты, которые доступны, — возразил Теофил. — Это не значит, что я принимаю систему.
    — Это значит, что вы зависите от нее. А зависимость — это уязвимость. — Гийом сделал паузу. — И вы это понимаете, верно? Вы понимаете, что в любой момент вас могут стереть. Удалить. Забанить. Сделать так, будто вас никогда не было. И все ваши слова, все ваши восемьсот тысяч подписчиков… исчезнут за одну ночь.
    Теофил сжал челюсти. Он знал, что это правда. Он видел, как это происходило с другими — каналы закрывались, аккаунты блокировались, люди исчезали из цифрового пространства, будто их никогда не существовало.
    — Значит, по-вашему, мне лучше замолчать сейчас? Пока еще не поздно?
    — Я не говорю, что вам нужно замолчать, — Гийом улыбнулся. — Я говорю, что вам нужно понять правила игры. Понять, что мир изменился. Здесь не жгут еретиков на кострах. Здесь их просто забывают. Удаляют из памяти. И это гораздо страшнее, потому что от огня остается пепел. А от забвения не остается ничего.
    Теофил почувствовал, как холод пробирается по спине. Эти слова… эта фраза… «не жгут еретиков»…
    — Откуда вы знаете…
    — Что? — Гийом посмотрел на него с невинным любопытством.
    — Откуда вы знаете про… костры?
    — Я читал ваш канал, — пожал плечами Гийом. — Вы часто используете средневековые метафоры. Инквизиция, костры, ересь. Очень… образно.
    Теофил не мог оторвать от него взгляда. Что-то в этом человеке было знакомым. Что-то в его манере говорить, в его логике, в его холодной уверенности.
    — Вы… — начал он снова, но Гийом перебил его.
    — Знаете, Теофил, самое интересное в вашей позиции — это ее чистота. Вы действительно верите, что правда освобождает. Что слово имеет силу. Что можно изменить мир, просто говоря то, что думаешь. — Он помолчал, его лицо стало жестче. — Но мир не меняется от слов. Он меняется от действий. А действия требуют компромиссов. Грязных, неприятных, но необходимых. Вы же хотите остаться чистым. Хотите сохранить свои руки незапятнанными. И это делает вас бесполезным.
    — Я не хочу быть полезным системе, которую считаю неправильной.
    — Тогда вы хотите быть мучеником, — Гийом усмехнулся. — И это, знаете ли, тоже форма эгоизма. Вы хотите страдать ради идеи, чтобы потом сказать: «Смотрите, я был прав». Но мученичество ничего не меняет. Оно только создает еще один символ, который люди очень быстро забудут.
    Теофил почувствовал, как гнев закипает в груди.
    — Вы не знаете, о чем говорите.
    — Нет? — Гийом наклонился ближе, его голос стал почти шепотом. — Тогда скажите мне: зачем вам этот крест? Зачем вам эта боль? Вы могли бы жить спокойно. Писать о чем-то безопасном. Собирать подписчиков без риска. Но вы выбираете страдание. Почему?
    Теофил молчал. Он не знал, что ответить. Потому что вопрос был слишком точным, слишком болезненным.
    — Потому что молчание — это предательство, — выдавил он наконец.
    — Предательство чего? Истины? Но истина относительна. Она меняется в зависимости от контекста, от времени, от того, кто ее произносит. — Гийом откинулся назад. — Вы боретесь с ветряными мельницами, Теофил. И самое грустное — вы это знаете.
    Пауза. Долгая, тяжелая пауза. В кафе продолжалась обычная жизнь — люди разговаривали, смеялись, пили кофе. Но за их столиком время будто остановилось.
    — Вы говорите так, — произнес Теофил медленно, — будто уже видели людей, похожих на меня. Будто уже ломали их.
    Гийом замер на мгновение. Что-то мелькнуло в его глазах — что-то острое, опасное.
    — Я работаю с данными, — сказал он ровно. — И данные показывают: идеалисты всегда проигрывают. Всегда. Потому что мир построен не для них. Он построен для тех, кто умеет адаптироваться.
    — Или для тех, кто готов предать себя.
    Гийом усмехнулся.
    — Предательство себя — это всего лишь другое название для взросления.
    Теофил почувствовал, как что-то внутри него сжимается до предела. Этот человек… этот человек был опасен. Опаснее всех троллей и ботов, которых он видел в интернете. Потому что он был умен. Потому что он знал, куда бить.
    — Знаете, что самое страшное в вашей правде? — продолжил Гийом тише. — Она не освобождает. Она распинает. Она прибивает людей к их убеждениям, и они висят на них, истекая кровью, неспособные ни жить, ни умереть. — Он помолчал, и его следующие слова прозвучали почти как молитва: — Veritas non liberat, crucifigit.
    Теофил замер. Кровь отхлынула от лица. Он уже слышал эти слова. На латыни. Латынь, которую не знает никто в этом городе. Латынь, которую он слышал только однажды. Семьсот лет назад. В каменной камере. Из уст человека, допрашивавшего его перед казнью.
    Он медленно поднял глаза и посмотрел на Гийома. И увидел в его взгляде то же самое — узнавание. Холодное, ясное, неизбежное узнавание.
    — Это ты, — выдохнул Теофил.
    Гийом не ответил. Он просто смотрел на него, и в его глазах была та же методичная оценка, что и семьсот лет назад. Та же ледяная уверенность.
    — Невозможно, — прошептал Теофил. — Это невозможно.
    — И все же, — Гийом произнес это спокойно, почти буднично. — Мы здесь. Снова. Оба.
    Пауза. Вокруг них кипела жизнь, но они сидели в абсолютной тишине, двое людей и семь веков между их прошлым и настоящим.
    — Как? — Теофил не мог выдавить из себя ничего, кроме этого слова.
    — Не имеет значения, — Гийом пожал плечами. — Важно другое. Мы оба здесь. В этом городе. В этом времени. И наша игра продолжается.
    Теофил чувствовал, как дрожат руки. Он хотел встать, уйти, бежать — но не мог. Он был прикован к месту, будто снова сидел в той каменной камере, ожидая приговора.
    — Вы… вы следили за мной? Все это время?
    — Не все, — Гийом улыбнулся. — Только последние несколько недель. Когда ты стал достаточно заметным. — Он наклонился ближе. — Знаешь, я сразу узнал твой стиль. Эта средневековая схоластика. Эта манера рассуждать от обратного. Это мог быть только ты, Теофил.
    — Зачем? — голос Теофила дрожал. — Зачем ты здесь?
    — По той же причине, что и ты. Кто-то решил, что будет интересно посмотреть, что произойдет. — Гийом откинулся назад. — Разница в том, что я понял правила игры. А ты все еще пытаешься играть по своим правилам.
    Теофил закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Но мысли разбегались, как испуганные птицы.
    — Ты хочешь меня уничтожить. Снова.
    — Уничтожить? — Гийом покачал головой. — Нет. Уничтожение — это примитивно. Я хочу доказать тебе, что ты ошибаешься. Хочу показать, что твоя правда ничего не стоит в этом мире. Что люди не хотят свободы. Что они хотят комфорта. — Он помолчал. — И когда ты это поймешь, когда признаешь это сам… вот тогда ты действительно сгоришь. Но не на костре. Внутри.
    Теофил открыл глаза. Посмотрел на Гийома долгим, тяжелым взглядом.
    — Ты не победишь.
    — Я уже побеждаю, — Гийом встал, закрыл ноутбук, убрал его в сумку. — Ты просто еще не понял этого. — Он достал визитку, положил ее на стол. — Георгий Ренар. «Контекст Консалтинг». Ведущий аналитик. Если захочешь поговорить еще — звони. Или не звони. В любом случае, мы еще увидимся.
    Он повернулся и пошел к выходу. Теофил смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться. Только когда дверь закрылась за Гийомом, он наконец выдохнул. Руки тряслись. Сердце билось так, будто он пробежал милю.
    Он взял визитку. Белая, с тисненым логотипом. Имя. Должность. Телефон. Все правильно. Все легально. Все современно.
    Теофил сжал визитку в кулаке и закрыл глаза.
    Охота началась. Снова.
   
    Он вернулся домой поздно, когда за окном уже стемнело. Максим и Лена сидели на кухне, ждали. Когда дверь открылась, они оба встали, но Теофил молча прошел мимо, снял куртку и сел на стул, не снимая ботинок.
    — Что случилось? — спросила Лена тихо.
    Теофил молчал. Он смотрел в стол, пытаясь собрать слова в предложения.
    — Теофил, — Максим подошел ближе. — Ты нас пугаешь. Что произошло?
    — Встреча, — выдавил Теофил наконец. — Была встреча.
    — Какая встреча?
    Теофил поднял глаза. В них было что-то страшное — не страх, а осознание чего-то неизбежного.
    — Это был он. Мой следователь. Мой тюремщик. Брат Гийом. Он здесь. Он узнал меня. И я узнал его.
    Максим и Лена переглянулись.
    — Ты встретил того парня, который… который допрашивал тебя в тринадцатом веке? — осторожно спросил Максим.
    — Да.
    — Как ты узнал?
    — Он сказал фразу. На латыни. Ту же самую, что говорил мне перед казнью. — Теофил закрыл глаза. — Veritas non liberat, crucifigit. Истина не освобождает, она распинает. Только он мог знать эти слова. Только он мог сказать их именно так.
    Лена присела на стул рядом.
    — И что он хотел?
    — Сломать меня. Доказать, что я ошибаюсь. Показать, что люди не хотят правды. Что они хотят спокойствия. — Теофил открыл глаза, посмотрел на них. — И знаете, что самое страшное? Он прав во многом. Я действительно приношу людям боль. Боль осознания. А он предлагает анестезию. И он гораздо сильнее меня. Потому что он знает, как работает эта система. Он уже адаптировался. А я все еще пытаюсь понять правила.
    Максим нахмурился. Сел напротив.
    — Значит, война перешла из цифры в оффлайн. Из виртуальных нападок — в реальную охоту.
    — Да.
    Лена посмотрела на Теофила внимательно.
    — Но он вышел из тени, Теофил. Он рискнул встретиться с тобой лично. Почему? Потому что ты его достал. Ты задел что-то настоящее. Он не просто выполняет заказ. Это для него личное.
    Теофил медленно кивнул.
    — Да. Это личное. Как и семьсот лет назад. Он хочет доказать, что я ошибаюсь. Что моя правда ничего не стоит.
    — И что ты будешь делать? — спросил Максим.
    Теофил молчал долго. Потом медленно выпрямился.
    — Раньше я боролся с системой. С абстракцией. С чем-то безликим. Теперь у системы есть имя. Есть глаза. Есть голос. — Он посмотрел на них. — С одной стороны, это страшнее. Потому что враг реален. Но с другой… с человеком можно бороться. Холодную машину не остановить. Но человека… человека можно попытаться остановить. Или понять.
    — Ты хочешь его понять? — удивилась Лена.
    — Нет, — Теофил покачал головой. — Я хочу, чтобы он понял меня. Чтобы увидел, что его логика неполная. Что контроль не равен порядку. Что свобода не равна хаосу. — Он сжал кулаки. — Он думает, что я наивный идеалист, который разобьется о реальность. Но я не наивен. Я просто… не согласен предавать то, что знаю.
    Максим налил чай, поставил перед Теофилом.
    — Значит, мы продолжаем?
    — Да, — Теофил кивнул. — Потому что остановиться сейчас — значит признать, что он прав. А я не могу этого сделать.
    Они сидели в тишине, пили чай. За окном гудел город, равнодушный к их маленькой войне. Где-то в другом районе Гийом открывал ноутбук, начиная новую кампанию. Где-то на сотом этаже башни «Федерация» Воланд смотрел на экраны и улыбался, видя, как два объекта начинают сближаться по траектории столкновения.
    А в маленькой кухне в Чертаново трое людей сидели за столом, и каждый думал о своем. Максим — о том, что больше не может оставаться в стороне. Лена — о том, что, может быть, эти «идиоты» правы. А Теофил — о том, что враг обрел лицо, и теперь война стала реальной.
    Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которые семьсот лет назад писали последние записки перед казнью. Теперь они печатали на клавиатуре. Инструмент изменился. Но суть осталась прежней.
    Слово против молчания. Правда против контроля. Человек против системы.
    И где-то в этом городе, в темноте ночи, двое бывших врагов готовились к новому раунду старой битвы.